Моего бедного маленького десятилетнего племянника Ромочку обидел злой финский мальчик. Точнее, сам мальчик Рому не обижал, это Рома малёхо вломил мальчику, а за чтo, никто не признался, ни мальчик, ни Рома, но за два дня до этого Рома мальчика предупредил, а потом уж и дал. Обидела Рому мальчикова мамаша, которая написала заявление в полицию. Ее мотивация мне понятна, а вот цель - нет. Добиться для Ромы десятки на строгаче ей все равно не удалось.
Причем с сердитым папой мальчика моя красивая и интеллигентная сестра мгновенно заключила мировое соглашение. Она его заворожила и затуманила своими обходительными речевыми оборотами - у нее такой финский, на каком говорят на кафедре славистики в Хельсинском университете, а не на хуторах под Миккели, и папа покряхтел, повздыхал, повспомнинал, как в детстве мутузил за сараем пустым пластиковым ведром своего двоюродного брата Юху, не зная еще о нерушимости личностных границ, и сказал что-то типа «да и хрен с ним». Но мамаша - не папаша, и ей не понравился не только Ромин отпечаток на челюсти у своей детки, но и папин рассказ про необычную для местных лесов маму тоже. И она решила Рому засадить.
Приехал полицейский, послушал обходительный и интеллигентный финский, на каком говорят на кафедре славистики в Хельсинском университете, а не на хуторах под Миккели, посмотрел на большой дом и тихого айтишного Мишу, повспоминал, как славно бился когда-то с соседом Маркку, сыном Хельми, пока личностные границы не добрались до Миккели, и тоже сказал, что и хрен с ним. Ну и пробормотал что-то типа совета, мол, если предупреждать, то это уже заранее спланированное, а если сразу дать, то это в состоянии аффекта, так что лучше без лишних анонсов, но драться нехорошо.
При этом Рома, как и абсолютно все члены нашего семейного клана, за исключением меня, учится совершенно блестяще по всем предметам, включая финский. Пока бабушки, дедушки, братья, сестры, дяди и тети размахивали золотыми медалями, я закончила школу с тройками по всем точным и естественным наукам, кроме географии. И тройки эти мне поставили отчасти из сострадания, а отчасти - чтобы не марать знамя французской спецшколы.
Зато я не дралась.
А вот моя сестра Аня (золотая медаль, красный диплом) дралась так, что клочки по закоулочкам неслись пургой. В этом сейчас и заключается ее педагогическая дилемма: трудно, приклеив к лицу недоумение, негодование, непонимание, разочарование и душевную опустошенность от Роминого факапа, спрашивать его строго и печально, как он умудрился пробить дно.
«Annukka, - с ужасом говорила наша финская бабушка, - разве можно драться с мальчишками?!»
«Бабуля, - отвечала Аня, - я бы дралась с девчонками, но они от меня убегают».
«Аню ругали по тринадцати пунктам», - сообщил мой педантичный финский папа, вернувшись с родительского собрания 5-го Бэ и раскрыв блокнот, где все тринадцать пунктов были аккуратно записаны в столбик. Мама блокнотик отняла, и на собрания папу больше не пускали.
У моих родителей в юности был не враг, но в некотором смысле недруг. Недруг служил в Конторе, был следователем по особо важным делам, человеком могущественным и серьезным. Когда-то, под конец студенчества и на заре карьеры, они все жили в одном доме; моя мама подружилась с его женой, потом родителей пригласили в гости, где мгновенно вспыхнул конфликт, а там слово за слово, и вот уже мелькнуло «в охранке служить изволите» - и понеслось. Уверена, что инициатива принадлежала маме с папой, которые по молодости были не просто кухонными диссидентами, но еще и безбашенными дураками. Ну и ничего не произошло, а ведь могло бы запросто. Тот кэгэбэшник был человеком хорошим, о чем я неоднократно слышала впоследствии, и всерьез мстить не стал, и из универа родителей не поперли. Но по-маленькому он всё же поквитался. Когда моя сестра вышибла в пылу погони и драки лестничное школьное окно головой его младшего сына, а разгневанная школа вызвала отцов вставлять стекла назад, кагэбэшник пришел первым и вставил внутреннее стекло, так что моему папе пришлось его обратно вытаскивать, потом вставлять стекло внешнее, а уж потом назад внутреннее.
Мне в этом смысле с детьми повезло необычайно. В промежуток между колыбелью и универом Аня с Васей дрались непрерывно, но поскольку мы обеспечили их спарринг-партнером, то дрались они четко промеж собой. Самая страшная драка случилась, когда мишка, собачка, коровка и лиса сдавали зачет по физкультуре. Аня заболела, Вася пошла в школу одна, и, пока она там училась, Аня собрала всех игрушек, и своих, и Васиных, и устроила им зачет. А потом с печалью в голосе сообщила вернувшейся Васе, что, увы, все Анины игрушки зачет-то сдали, а вот Васины - позорно завалили. До сих пор помню я тот страшный день, братцы.
Ну и вот. Переехали мы в Германию, и говорю я детям, что, мол, тут всё не так, люди сплошь глубоко культурные, никто не дерется вообще никогда. Кругом разлита куртуазность, не вздумайте опозориться.
В начальной школе дети еще держались, видимо, с перепугу. А как в гимназию перешли, так вернулись счастливые: куртуазность, мама, отменяется, народ вовсю дерется.
И вот сижу я однажды на родительском собрании. Как классическая русская мамашка сижу - дура дурой, вся из себя при параде, маникюре и макияже, а вокруг нормальные люди в свитерах и джинсах. Обсудили текущие дела, перешли к мелким проблемам, и учительница грустно так рассказывает, что сформировалась в нашем классе некая бандитская группировка - из окон прыгают, такелажные тележки у завхоза увели и на них катались, в мяч играют в запрещенных местах, а в ответ на укоры глазами вот так крутят. И показала, как. И заплакала. И все мамы и папы вскочили и кинулись ее утешать, по спине гладить, водичку нести, а я сижу тихонько в стороне и туфелькой на каблуке пол поковыриваю, потому что знаю, кто глазами-то крутит, если недоволен. И еще одна мама тихо сидит. Посмотрели мы друг на друга, и она меня спрашивает подозрительно: «А чойта вы не побежали утешать, вы вообще чья мама?»
«Я мама близнецов», - отвечаю ей понуро. А она обрадовалась и говорит: «А я мама Лео! Из банды». И мы стали обниматься и утешать друг друга.
Lisa Sallier
|